Новый мир искусства: «НОМИ»

Мариинский театр создал афишный смотрибельный эффектный спектакль с прекрасной актерской игрой, пронизанной юмором. Предпремьерный прогон комментирует и иллюстрирует Марина Гуляева.

Конек-горбунок – это волшебная сказка, рассказанная в XIX веке тогдашним Филатовым. Еще была жива и дышала смыслами народность, русалки и лешие сидели по своим местам, коньки-горбунки были средствами народного передвижения, цари восседали на тронах, а молодильные яблоки не вылились в чудеса фармакологии. Чистота и ясность языка Ершова, прозрачный облегченный сюжет, взятый им за основу сказочного повествования, просто-таки созданы для танца, а для хореографа и сценографа являют собой резонный повод для создания эффектных картин сторонних и потусторонних миров.

Первый балет был создан в середине XIX века, когда царям полагалось любить царь-девиц, да и после царь, возжаждавший балерину, стал как-то сам собою обыденной реальностью. Балет Щедрина на ту же тему появился как восторг перед жар-птицей Плисецкой, к которому очарованный композитор написал русскую, объемную и очень удобную танцевальную музыку.

Но – буквалистика ясна носителю английского и, к сожалению, с трудом читается в русском языке: red square – и красный квадрат и красная площадь. Так вот основная часть нового балета проходит под квадратом, который Малевич называл портретом крестьянки в двух измерениях, соответственно, мы видим портрет России в двух измерениях.

У Ершова герой посещает несколько миров, доходит до неба, общаясь с солнцем и луной, проникает в глубины вод, то есть перед нами герой, проходящий сквозь испытания к бессмертию, – это Вагнер, русская Шехерезада и Ригведа в одном флаконе.

Балет на сцене Мариинки – та же выше упомянутая волшебная сказка, но рассказанная языком постмодернизма, и если сценография берет своим истоком высокий модернизм в самой пружинистой его стадии развития, то костюмы запредельных существ несут в себе, к сожалению, явные черты аляповатости в духе поп-арта. Но это, несомненно, балет о сакральном, в котором Малевич уводит нас в мир абстракций с его духовным опытом авангарда с черным квадратом в красном углу.

И нам стало интересно: ради чего берутся волшебные и оккультные корни, на что идут грозные смыслы революции и супрематизма, на что растрачивается древнее волшебство?

Как после революции незамысловатые сатиры с пережимом катились в народ, вызывая радостные вопли профессионалов, приветствующих очищение языка от духоты... так и ныне конек-горбунок балетной паствой был воспринят как свежее очищение, и, как бы ни молились новаторы на всяческие реконструкции, тоска по живому процессу очевидна.

Явление Ратманского тут же породило счастливую бурю у прессы, которая парой недель ранее покусала крепкий спектакль Эйфмана.

На Красной площади изъясняются бодрым языком миманса и утрирования, а герои и массовка резвятся по вполне читаемой лексике международного разлива. Эффектный модерн потрафил любителям, а в хореографическом тексте рассыпано довольно цитат, чтобы в комбинаторике языка вызвать удовлетворение знатока. Балетмейстер ухитрился и подмигнуть знатоку Баланчина, и послать воздушный поцелуй Плисецкой, и перефразировать весь прекрасный трюковой набор, чтобы не скучалось… Не стал он разводить и псевдорусскую разлюли-малину, зато напустил полк цыган, а массовку обрядил в зеленые березовые робы, дабы она стала то ли полутюрьмой, то ли танцующей и порхающей декорацией.

Этот балет – знак того, что народности в России-то и нет, нет того, кто мог бы прочитать ее заново, а феерические сказки а ля дягилев всего лишь реконструкции, в которых волшебство и фантазия исчезли из жизни напрочь. Одни резвящиеся мыслеформы в абстрактном пейзаже и одна радость для знатока понаблюдать за труппой, изо всех сил пытающейся выдержать синхронность и темпы, которые ей прививались последние лет десять... Абсолютно отсеченный психологизм, мыслеформы, умозрения и обобщения.

Ну и для жизни: Кремль и ряды бояр, подозрительно смахивающих на святых отцов, разводящих миманс у трона; постельничий с белым крестом на спине и красной попой революционного павиана, который с задором журнала "Безбожник у станка" и рисунком, достойным фэксов, расстилается и извивается перед царем урией хипом.

Герои – это позитив в пустоте, на фоне обедненной сценографии, испившие эффектного молока кобылицы модернизма и поп-арта, ибо куда бы ни шел герой, везде его ведет, встречает и преображает здоровый модерн.

Исхода нет. Высшими мирами стали иные ценности. Нет тоски по горнему и не видно смысла в преображении. Разве что американцы с их оккультным сознанием порадуются. Это они – второе лучезарное измерение крестьянки, которая кривляется у стены Кремля.