двенадцать по десять: трудности понимания
Леонид Климов
Леонид Климов
Для современного читателя, несмотря на кажущуюся временнуґю близость, Владимир Набоков является одним из труднейших для понимания и интерпретации писателей. И в то же время Набоков – писатель легкий и, на первый взгляд, доступный каждому. Говоря языком специалистов по теории повествования, в рамках одного текста у Набокова совмещаются разные читательские стратегии, которые располагаются на параллельных плоскостях и не имеют ни малейшего шанса, по крайней мере в евклидовом мире, пересечься.
Разные люди, с разным эстетическим опытом, с разной языковой культурой, стоящие на разных ступенях социального положения, видели и будут продолжать видеть совершенно разные романы: с одной стороны – скабрезные и сплошь сюжетные истории, как часто читают, например, «Лолиту», «Камеру обскуру» и «Аду», с другой стороны – произведения, обнажающие «веру Набокова в вероятное существование трансцендентального, нематериального, вневременного, благорасположенного, упорядоченного и привносящего порядок бытийного пространства», с третьей стороны – филологически выверенные ребусы, представляющие собой тончайшую вязь, основанную на тонком владении языком, эрудиции и виртуозном вплетении в ткань своих произведений фрагментов чужих текстов.
В этом году Набоков вступает в двенадцатое десятилетие, и начинается оно с двух событий, о которых скажем ниже.
Произведения Набокова часто становились объектом самого разного рода интерпретаций, среди которых – кинематографические опыты Стенли Кубрика, Райнера-Вернера Фассбиндера, Эдриана Лайна, многочисленные театральные постановки его драм и переработанных для театра романов и даже опера. Двенадцатое десятилетие встретило Набокова тихой и в масштабах города почти незаметно прошедшей выставкой студенческих работ в стенах музея писателя на Большой Морской. Все они выполнены студентами второго курса кафедры графического дизайна факультета филологии и искусств СПбГУ в рамках их учебной программы, и все они, даже не слишком удачные, являются важным образчиком восприятия Набокова: вот так сейчас может быть прочитан Набоков. Едва ли можно было ожидать чего-то подобного в 30-е годы, например по отношению к «Приглашению на казнь», когда произведение так или иначе довольно четко ассоциировалось с «полицейскими режимами» в Советском Союзе и фашистской Германии. Но – мир меняется, Набоков входит в новый контекст и при этом отнюдь не утрачивает своего «личного бессмертия», которое ему обеспечено и в нынешнем веке.
На выставке много работ на тему самого раннего произведения писателя – «Защиты Лужина». Интересно, что от восприятии современного художника из романа совершенно ускользнули «эмигрантская» подоплека, социальные условия и прочее. Ушел даже сам нескладный герой, но остался текст: на одной из работ – чернильная капля, уже оторвавшаяся от породившего ее пера, стремится вниз и, вытягиваясь, принимает форму шахматной фигуры, причем на плакате запечатлен момент, когда эта динамичная фигура более всего напоминает «слона», но чем она будет дальше – неизвестно. Другой плакат на ту же тему почти на треть занят текстом романа с выхваченными «крупными планами»: «Цель атаки ясна. Защита». В верхнем правом углу – сгорбленная фигура Лужина, отбрасывающая тень по диагонали через весь плакат, и тень эта, опять же, не что иное, как шахматная фигура. Одновременно, это и не тень вовсе, а тропа, ведущая через текст и пустоту, тропа или лестница, заканчивающаяся обрывом. Но, наверное, самая интересная работа представляет собой крупные шахматные квадраты в верхней части, которые вдруг неожиданно заканчиваются лестницей куда-то за пределы плаката. В этой работе удалось передать ту удивительную тонкость набоковского повествования, которая, передавая сюжет, делает сперва из плоскости шахматной доски объемную жизнь, а далее – из объемной жизни открывает путь за ее пределы, где перед Лужиным «угодливо и неумолимо» раскинулась вечность.