пой, ласточка!
Леонид Климов
В одном из русских романов Владимира Набокова главный герой в самом начале книги перебирается в акварельную картину, которую нарисовала его бабушка, и блуждает в темном лесу, сквозь который вьется тропинка, теряющаяся в чаще. Эта картина, написанная рукой любителя, в сюжетном развитии действия играет роль совсем не важную и, если бы речь шла о матером натуралистическом романе XIX века, скорее всего относилась бы к числу деталей, каким-то образом принимающих участие в становлении тогда еще маленького героя, в его воспитании, развитии и подготовке к «подвигу».
У Чехова деталь эта, вероятно, прозвучала бы как отскочивший осколок какого-то большого мира, и совершенно невозможно было бы узнать, откуда, из какой части этого необъятного и беспросветно разрозненного мира он появился. У Набокова иначе. Блуждания маленького Мартына Эдельвейса в картине его бабушки, рожденной Индриковой, можно воспринять как метафору: воображение мальчика принимается за реальность — ну как еще можно блуждать в картине, если не в воображении. Но весь роман, при дальнейшем прочтении, оказывается всего лишь разворачиванием этой метафоры, ибо герой «Подвига» в течение всей своей жизни блуждает по этому лесу и в конце уходит в заповедную чащу, путь в которую заказан.
Однажды, говоря о своих занятиях со студентами, Набоков сказал: «Мы анализируем самую сущность романа. Я хочу научить их понимать, как писатель творит свое произведение, добавляя деталь, другую деталь, еще одну деталь». Весь набоковский текст получается сотканным из деталей, которые он берет бог весть откуда: что-то, вероятно, подобно писателю Бубнову из того же «Подвига», который «крал» у знакомых «как очень ловкий вор, одной рукой вынимающий у человека часы, пока другою вытирает слезы»; что-то как Зегелькранц из «Камеры обскуры», обсаживающий приемную у дантиста своими соседями по купе в поезде, но большинство, что естественно, из собственного детства, точнее — из собственной памяти.
Набоковские детали никогда не могут быть каким-то нагромождением случайностей. Случайностями детали могут быть лишь в жизни, только потому, что человек, живя, плетет свой ковер с изнанки, но стоит посмотреть на него с лица, как случайности вдруг обретают гармонию и закономерность, подобные произведению искусства. Обычно бывает трудно найти прототипы, да это, чаще всего и не нужно, ведь художественный текст довлеет себе и потому самоценен.
В этом году, несмотря на то, что более или менее круглую дату со дня рождения Набокова затмила уж вовсе круглая дата другого писателя и одновременно героя одного из набоковских произведений, Музей Набокова на скромном вечере презентовал часть расчищенного от побелки и краски потолка Зеленой гостиной.
Как известно, в романе «Другие берега» Набоков вспоминал Зеленую гостиную в связи с рождественскими каникулами, «во время которых гигантская елка касалась своей нежной звездой высокого, бледно-зелеными облаками расписанного, потолка». Учитывая феноменальную память писателя, замутненную разве что воображением, трудно было бы ожидать там чего-то иного, но помимо этих облаков на плафоне под многочисленными зачистками советских переписей появился постоянный гость реальных облаков и многих набоковских произведений — ласточка. Деталь, быть может, не столь существенная, но, вплетенная в ткань художественного мира Набокова подобно тому, как она вплетена в мир Зеленой гостиной, эта ласточка начинает парить над «бирюзовыми куполами» того здания художественной литературы, которое возвел Набоков и возвещать миру в своих «маленьких и звонких словах» о невиданном. Деталь входит в целое. Думается, что недаром воспоминание о зеленых облаках на потолке было вызвано именно разговором о рождественских каникулах, Рождестве и рождественской елке, ведь ласточки из одноименного стихотворения 1920 года летали не куда-то, а через Царьград в Назарет.
Еще одним значительным событием юбилейной весны оказалась выставка плакатов «Деталь и целое», на которой были представлены работы, посвященные набоковской теме, его юбилею, его романам, их экранизациям и его музею. Авторами работ стали студенты программы «Графический дизайн» факультета филологии и искусств СПбГУ. Наверное, трудно найти более подходящего писателя, чем Набоков, на основе произведений которого эта тема представляла бы больший интерес и одновременно большую сложность. Жанр плаката, вне зависимости от темы, которой он посвящен, подразумевает сжатость, локализацию в одной точке широкого спектра проблем, заданных явлением, находящимся в фокусе художника. Если по отношению к самому писателю набор стандартных клише велик, но ограничен: шахматы, бабочки, перо или карандаш, Лолита... — то свести какой-то роман к одному образу, тем более к графическому, дело, требующее, во-первых, прекрасного знания текста и, во-вторых, внутренней возможности осуществить перевод (а следовательно — безупречное знание «языка» «оригинала» и «языка», на который перевод осуществляется). Нельзя сказать, что все представленные на выставке работы выполнены на одинаковом уровне. Как только автор проявлял ленцу, брал лишь то, до чего можно дотянуться рукой, не двигаясь с места, как тут же мир рассыпался и оставался лишь контур, заполненный различными цветами, слагающийся в банальный сюжетец и буквы, информирующие о содержании произведения.