точка невозврата
Дарья Акимова
«В течение семидесяти лет издание не выходило по не зависящим от редакции причинам», — как любили журналисты 90-х годов эту строку, набранную на первой полосе петитом. Ироническая фраза была еще и волшебной. Чудилось, что призрачная редакция хранила неузнанным и неразоренным свой дом: где-то там, между сдвинувшимися стенами новых зданий. Она почти столетие в молчании пополняла свой архив — и вела летопись черного века. Корреспонденты ее, как герои «Гарри Поттера», продолжали незримо спешить вдоль улиц, колдовать над строчками по ночам — и ждать своего часа. И вот он настал, и все они собрались: такие же молодые и сильные, как когда-то: бесплотный доселе редактор в легком английском пальто прошел в свой кабинет, бросив по дороге шляпу; девушки-эмансипе застучали пальчиками по клавишам; был заварен колониальный кофе, закурены крепкие сигары и сигареты; дрогнул застоявшийся типографский зверь — и понеслось.
Эта строка — о, какая же в ней была юная, бесшабашная вера! Все возвращается на круги своя; ничто не потеряно; культура не знает поражений и окончательных уходов. Все вернется, все будет востребовано, все сохранится. Спираль, колесо, маятник (тоже ведь отмеряет сегмент окружности) — самые растиражированные образы истории — отличаются благообразной мягкостью линий; идея непреходящей культуры успокоительно заложена в самом языке. При такой-то благости и рукописи в огне не сгорят, и герои в воде не потонут — возродятся, словно рыжий Феникс. Даже газеты — и те будут напечатаны заново. А сами культуры и вовсе обречены на бессмертие в человеческой памяти.
Разумеется, Китай бережно хранит свое прошлое как вечный эталон блага: здесь вплоть до революций XX века «перемена» воспринималась как «ухудшение» (собственно «ритуал» есть способ удержать остатки изначального правильного пути). Даже из легкомысленной европейской памяти (для которой прошлое, наоборот, главным образом повод улучшить будущее) еще не совсем стерлись Древний Рим и Средневековье; из Ренессанса вообще получаются популярные детективы. Конечно, черточка между датами человеческой жизни не позволяет вовсе отменить понятие конца, однако уход поколения далеко не всегда совпадает с уходом культурного явления. Да и сами культуры столь живучи, что дата их конца не обязательно соответствует датам распада государств, с которыми они соотносились: «старые» культуры благополучно просачиваются в новые царства (с песнями наложницы или с пергаменами в библиотеках — способ найдется).
Однако «точка невозврата» — момент, когда понятно: состоялось, закончилось, не вернется, — эта точка все же существует. Она проявляется через потребность человека назвать состоявшееся явление. Необходимость самоназвания — анализа себя самого — колокол Джона Донна; он не тревожит, пока жизнь цельна и полнокровна. Если колокол слышен — уже понятно, по ком он звонит. Колокол, спрашивающий «кто я?», возвещает закат культуры. Слово найдено, и трещинка превращается в пропасть. Назвать мгновение значит не удержать его, но завершить. Мгновение названо — и жизнь Фауста завершена.
дневники и письма
Сегодня кажется, что все названия (эпох, стилей и т. д.) в истории культуры придуманы постфактум. Это не так. «Постфактум» начинается в тот момент, когда появляется слово, определяющее явление. Итальянский XV век в этом смысле особенно показателен. Как это ни странно, в нем теория все никак не могла поспеть за художественной практикой. Художники с удовольствием писали ученые трактаты, однако самосозерцание в число ведущих добродетелей не входило, и потому даже принято сомневаться в существовании «личности» (в современном смысле этого слова) во времена Раннего Ренессанса. Нарцисс, ставший одним из главных героев культуры Нового времени (от Караваджо до Фрейда: везде царствует метросексуал, глядящийся в свое лицо и свои проблемы), — фигура для XV века совсем не ключевая. Рефлексировать некогда, истина постигается в процессе опытного созидания.
Живопись и архитектура тогда создавались быстрее и значили больше, чем умозрительные сочинения. Линейную перспективу легче изучать по картинам Пьеро делла Франчески, чем по теоретическим трудам того же Пьеро; вопросы гармонии нагляднее представлены в зданиях Альберти, чем в его литературных трудах. Даже «Платоновская академия» более походила на дружеские посиделки, чем на школу (в этом смысле ее действительно «не было»).
XVI век варил все в том же котле живое искусство, политический хаос, религиозные страсти, денежные проблемы, холерные эпидемии и военные авантюры. Все было то же — лишь чуть определеннее, чуть мощнее, чуть страшнее: протестантизм вколачивал гвозди «Тезисов» в Святой Престол (1517) — Рим грабили уже по-настоящему (1527). Сравняться с великими стариками — Тицианом и Микеланджело — становилось все труднее: мешала определенность, изначальная заданность этого соревнования. XV веку выпала радость воскрешать далеких античных предков. Веку 16-му предстояло перепрыгнуть через живых родителей. «Родителям» воздали почести, ясно осознали себя наследниками — и пошли дальше. Так, стоило XVI веку произнести — «Возрождение», и погас Ренессанс, померцав напоследок маньеризмом, словно свечка на сквозняке.
Рефлексия и самоанализ стали важнейшими принципами для культуры. Эти занятия отнимают невероятно много сил — как у просвещенных умов, так и у простых смертных. Говорят, что эпистолярный жанр умер с рождением Интернета — да здравствует новый король. Однако ни одному гуманисту Возрождения (обыкновенно «те» ученые состояли в переписке с половиной Европы) и не снилось потратить столько времени на составление вполне личных, хотя и открытых миру посланий, сколько тратят современные блоггеры. Даже ни одной барышне XIX века (вроде Марии Болконской и «милой Жюли»), влюбленной в «подругу по переписке», не пришло бы в голову отправлять своему предмету любви сто двадцать восемь писем ежедневно. Во-первых, сто двадцать восемь пространных писем в день не укладываются ни в одно разумное расписание. А во-вторых, количество важных предметов для писем неизбежно ограничено. За дефицитом «важного» неизменно переходят на личности — так, супруги начинают ссориться лишь в тот момент, когда «все уже выяснили» про устройство вселенной и остается решить всего несколько мелких бытовых вопросов. Высказывать свое мнение по поводу каждой статьи в электронной версии газеты — лучший способ самоутверждения, с которым не сравнится ни одна созидательная деятельность. Собственно, на созидательную деятельность времени остается не так уж много.